Айдар Заббаров: «Этот проект оказался объединяющим для татар Европы» - «История»

В Берлине показали спектакль по Гаязу Исхаки в постановке главного режиссера Тинчуринского театра Айдар Заббаров и европейские татары поставили Исхаки. Фото: предоставлено Эльзой Набиуллиной Можно ли репетировать онлайн? — Когда мы начинали, не особенно задумывались и правильно сделали, потому что тогда, представив все сложности и масштаб, наверное, и не начинали бы, — говорит одна из продюсеров проекта Эльза Набиуллина. — Это было похоже на авантюру. Это потребовало много усилий, я думаю, что оказалось гораздо лучше, чем ожидали и мы, и зрители. — Проект оказался объединяющим для татар Европы, — говорит Айдар Заббаров. — Поскольку все происходило в Берлине, мы решили выбрать Гаяза Исхаки, потому что Берлин для него не был чужим городом. Я не могу сказать, что репетировать было просто, потому что репетиции шли онлайн. Мы начали с других произведений Исхаки, трех-четырех. И вот у нас были артисты, один из которых живет в Париже, другой в Штутгарте. Франкфурт, Берлин, Потсдам… В результате режиссер с актерами решили взять за основу спектакль Заббарова в Альметьевском театре «Он не был женат», но при этом «переселили» главную героиню Анну из Петербурга в Берлин. — В прологе и эпилоге появляется и сам Гаяз Исхаки, дающий нам, будто из Википедии, справку о многообразии языков, которые сосуществуют в мире, как части большого лоскутного одеяла, как элементы пэчворка, — говорит посетившая спектакль в Берлине критик Валерия Лившиц. — Отсюда и центральный визуальный мотив сценографии — парящие ковры на заднике. Писатель Гаяз Исхаки после революции немало скитался по свету, жил во Владивостоке, Париже, Праге, Берлине, Турции. И уже тогда диаспоры активно интересовались его творчеством, к примеру, в 1930-е пьесу «Зулейха» поставили в Токио. Театральные постановки были важной частью жизни диаспоры татар в Финляндии. Но в последние годы о таких опытах не было слышно. Повесть «Ул әле өйләнмәгән иде» Исхаки написал в 1916 году. Ее главный герой, Шамси, влюбляется в русскую девушку, у них рождаются двое детей, но в результате он уезжает в деревню, где решает жениться на татарке. Заббаров дополнил этот текст вербатимами от попа и муллы. Документальные вставки есть и в берлинском варианте: это интервью о счастливых смешанных браках, о том как можно сохранить свою идентичность в эмиграции. Актеры собрались в Берлине из разных городов. предоставлено Эльзой Набиуллиной Ангелы и вербатимы — Один из самых сильных образов — два белых ангела, присутствующие почти в каждой сцене, в ролях повествователей или соучастников. Словно сошедшие с полотна рафаэлевской «Сикстинской мадонны» (гордость Дрезденской картинной галереи) и растиражированные массовой культурой, они могут восприниматься как проводники протагониста в мир немецкой, в частности, и европейской культуры в целом, — отмечает Лившиц. Ангелы, кстати, есть и в альметьевской версии, по которой немка Анна Шмидт сравнивается с Вергилием, который «ведет татарина Шамседдина в мир высокой европейской культуры — с ней он читает Шекспира, «Фауста» Гёте, знакомится с живописью и архитектурой, в духе немецких романтиков учится восхищаться и чувствовать красоту дикой природы». При этом, отмечает Лившиц, есть в спектакле очень точный пример ухода в «безопасный и знакомый мир», когда герой слушает татарскую музыку в наушниках. То есть Шамседдин — герой, колеблющийся между двумя мирами, подчеркивает Лившиц: — Этот внутренний разлом проявляется и в снах: фигура матери с закрытым лицом, трясущей перед ним вырванным с корнем деревом, становится мощной метафорой утраты связи с родом, языком и землей — сплошной кровоточащей раной. Спектакль в целом насыщен подобными материализованными метафорами. Простыня превращается то в любовное ложе, то в реку; канат — в пуповину, которую невозможно безболезненно перерезать, в те самые корни, связывающие человека с матерью, народом. Эта образность делает конфликт героя почти осязаемым. — Артисты подошли к делу ответственно, здесь не было случайных людей, все пришли по своему желанию, работали серьезно, пунктуально, — отмечает Эльза Набиуллина. — Много мы работали со спонсорами: обратились к татарам в России и за рубежом, что помогло покрыть нам базовые расходы. Актеры также не ожидали каких-то доходов. К спектаклю мы готовили онлайн, в марте мы собрались в Берлине на репетиции, арендовав пространство для подготовки. Лишь в последние дни репетировали в самом Ballhaus Prinzenallee, поскольку это стоило денег. А перед показом до нас добрался и Айдар Заббаров. Заббаров надеется, что работа с актерами будет продолжена. предоставлено Эльзой Набиуллиной Не только Сабантуй — В Европе татары часто встречаются, у них есть клубы, слава богу, татары активны, — отмечает продюсер Лейсан Гараева. — Но обычно татары за рубежом массово собираются только на Сабантуй. Те, кто живет здесь давно, связывают татарскую культуру с этим праздником. А ведь у нас есть много чего еще: богатая культура, литература. Возможность показать им это — большое событие. — Постановка принципиально не предлагает готовых ответов. Это не манифест, — отвечает Лившиц. — Ведь зритель проникается симпатией к немке Анне Шмидт, буквально спасшей жизнь Шамси, и к ее наполненному любовью и светом миру. Их отношения с Шамседдином — внебрачные, у них рождаются две дочери, и именно здесь возникает главный эмоциональный узел. Шамси по-настоящему любит Анну, но так и не решается произнести это вслух. Он называет их связь временной, твердит «мы просто друзья», постоянно откладывая момент разрыва. Его трагедия — в невозможности совместить любовь к иноверке и верность своим корням. Он тоскует по эчпочмакам, вместо которых Анна может предложить только картофельный салат и обазду; болезненно переживает, что у дочерей европейские имена и пытается препятствовать воспитанию детей в другой религиозной традиции. При этом продолжает любить и Анну, и детей. — Помню, мне написала одна мама, ее дети прекрасно говорят по-татарски, но не могут особо посмотреть татарский театр. А здесь они смогли посмотреть его в Берлине, и тема оказалась важной, они смотрели с большим вниманием, — вспоминает Гараева, — В спектакле была сцена, в которой мать главного героя выходит с деревом и говорит: мы посадили это дерево, когда ты родился, сейчас ты женишься на немке, поэтому я вырвала это дерево с корнями. И эта сцена оказалась очень эмоциональной для этой семьи. Я считаю, что мы добились своих целей и даже больше. Планы у нас большие, это явно будет не единственный наш спектакль, мы готовимся к новым проектам. — В будущем, надеюсь, нам удастся еще поработать, — согласен Заббаров. — К примеру, выпуская по спектаклю в год. Не скажу, что первый блин был комом. Оказалось, что это очень нужное дело — когда татары не только пляшут и поют, но и ставят спектакли на глубокие темы. Радиф Кашапов